zavtra_den_tv (zavtra_den_tv) wrote,
zavtra_den_tv
zavtra_den_tv

Category:

Георгий Судовцев - "В поисках тепла (на смерть Глеба Горбовского)"


Может ли поэт быть неизвестным, но при этом ещё — и народным? Тем более — в России, где со времён Пушкина поэты не просто пишут стихи или даже читают их вслух, а, согласно изначальному имени своему, посредством живого Слова, его смыслов, ритмов и созвучий, — творят миры, созидают гармонию в этих мирах и между ними? Жизнь Глеба Яковлевича Горбовского (4 октября 1931 года—26 февраля 2019 года) показывает, что да, и такое бывает… 

Его внешняя жизнь — во всяком случае, до 1953 года — могла бы служить наглядной иллюстрацией к учебнику антисталинизма, будь таковой написан: репрессированный в 1937 году отец (правда, не расстрел и не лагеря — «всего лишь» ссылка), разрушенное войной детство — с неполных 11 лет в одиночку выживал-бродяжил фактически в зоне боевых действий («Война меня кормила из помойки, пороешься — и что-нибудь найдёшь…»), потом — детская пересыльная тюрьма, «ремеслуха» и исправительная колония, «побег с концами», в армии — двести девяносто шесть(!) суток «на губе» за три года стройбата… О степени внутренней свободы «раннего» Глеба Горбовского свидетельствуют не только «Фонарики…», но и миллионы раз перепетые «Ах вы, груди, ах вы, груди! Носят женские вас люди: ведьмы носят, дурочки и комиссар в тужурочке…», «У павильона «Пиво—Воды» лежал довольный человек: он вышел родом из народа, но вышел — и упал на снег…» Разумеется, всё это не печаталось, да и не могло быть напечатано! — но вовсе не «выходило из народа», а, напротив, «уходило в народ» и оставалось там уже как «народное», без всякого официального авторства и связанных с этим наград-наказаний…

Нельзя сказать, что Глеб Горбовский был как-то «перпендикулярен» тогдашнему общественному «мейнстриму» — он просто не мог поместиться в него целиком, без остатка. Причем, как выяснилось уже позднее, в постсоветский «мейнстрим» он помещался ещё хуже, чем в советский. Да и в шестидесятые не был «шестидесятником»: ни в стадионно-громогласном вознесенско-евтушенковском, ни в «тихом» соколовско-рубцовском изводе. Если и оказывался в каких-то партиях, то разве что в геологических. Там, где минимум условностей «социальной узды» и максимум природы. Считал себя бродягой — и да, поэтом. По поводу последнего занятия иллюзий не питал: «Певчих птиц на Руси и подстреливали (Пушкин, Лермонтов), и подвешивали (Рылеев, Есенин, Цветаева), и секли (Полежаев), и сжигали (Аввакум), и «ликвидировали» (Мандельштам, Гумилев, Павел Васильев), морили голодом, презрением (Ахматова) и просто душили руками (Рубцов) или сбрасывали с поезда на ходу (Кедрин), но чаще — давили… Машиной того времени, в котором они отваживались подавать голос». Но — с детства восторгался самой возможностью «подать голос».

Как правило, все пишущие о творчестве Глеба Яковлевича совсем мало или вообще ничего не говорят о его стихах для детей: мол, они делались им «не всерьёз», исключительно для тиражей и гонораров. Ну, не исключено, что и это принималось в расчёт, как по-другому? Но сводить эту часть творческого наследия Горбовского только к каким-то меркантильным соображениям — более чем странно. Тем более, что таких стихов написано им больше сотни, и не один десяток его «детских» книжек выходил в разных издательствах. А «всерьёз» или «не всерьёз» — вопрос, мягко говоря, спорный. Ведь недаром говорят, что первое впечатление — самое верное. Лично для меня, например, таким «первым впечатлением» стал оранжевого цвета, в твёрдом переплете, со слоном и клоуном на обложке, «детлитовский» сборник «Разные истории» 1972 (почти полвека прошло!) года выпуска. Сразу «пришлись по сердцу» залихватски весёлые строки:

Вот бы мне,

Вот бы мне

Прокатиться на слоне!

Конечно же, ещё бы — ведь до ближайшего зоопарка было как до сказочного тридевятого царства! Но нельзя сказать, будто эта его книга тогда мне, восьмилетнему, понравилась — скорее, наоборот. В «детских» стихах Глеба Горбовского ощущалось нечто иное, чем в привычном для меня «круге чтения» — что-то тяжёлое и ещё непонятное, а потому — наверняка «неправильное» и пока не нужное, странное, что можно и нужно «отложить на потом». Но имя-фамилию: тоже странные и «неправильные», — всё-таки запомнил. Конечно, ничего я не знал и не мог знать ни о самом поэте, ни о тех литературных баталиях, в которых он к тому времени уже отказался участвовать, «с концами» сбежав на этот раз прямо из «призывного пункта», хотя ему светили там если не маршальские, как у Иосифа Бродского, то уж генеральские, как у Евгения Рейна, погоны точно. А потому с большим внутренним облегчением прочитал в «Юности» 1973 года пародию за авторством Михаила Владимова на строки поэта Горбовского «Родила меня просто мама, а могла бы родить птица»:

«Быть я мог бы и просто ламой

Или ламом (мужского пола!),

А могла бы моей мамой

Быть верблюдица —

Факт весёлый!

Был тогда б я

не Глеб Горбовский,

Был бы просто я

Горб Глебовский!»

«Горб Глебовский» — вот оно что, можно и так?! Ха-ха-ха, система ценностей снова стала для меня — уже девятилетнего — полностью простой и понятной! Как впоследствии выяснилось — очень зря. И, правда же, странная штука — человеческая память… Вот эти мимолётные эпизоды моего далёкого детства зачем-то преподнесла сейчас «на блюдечке с голубой каёмочкой» — «Но за мельканьем беглых дат, за слоем календарной пыли нам не дано предугадать, чему свидетели мы были». 

Господа, товарищи и граждане поэты! Представьте на мгновение невозможное: Пушкина, всего Пушкина — но только без его сказок и «Лукоморья». И себя — без них. Представили? Ужаснулись? Так вот, если можете или даже не можете — всё равно, всегда и везде, любые свои стихи! — пишите для детей, сами старайтесь быть как дети. И слово ваше — отзовётся!

Дебютная книга Горбовского вышла только в 1960 году — тоненькая, в 16 всего стихотворений добротного, но далекого от уже достигнутых автором вершин, поэтического качества, и выделялась она среди прочего бурного стихотворного потока того времени разве что своим названием — «Поиски тепла». Наверное, эти слова можно считать символом всей жизни и творчества поэта. Он как будто всё время стремился, но никак не мог до конца не то чтобы согреться, а даже оттаять: ни в «оттепель», ни позже. И книга его — не мемуаров, а «сомнений и догадок», тоже — «Остывшие следы». В которой автор признаётся в любви к жизни через книгу, — в любви, загоревшейся в его сердце с шестилетнего возраста через энциклопедический словарь Павленкова 1907 года издания: «Это на её, «отглагольной» страсти, алтарь приносил я затем многочисленные жертвы: покой, волю, дружбу, семью, а если требовалось — и саму любовь...»

«Энтропийный» второй закон термодинамики, сулящий не только смерть каждому человеку, но и тепловую смерть Вселенной — вот какому врагу всю свою жизнь пытался противостоять поэт Глеб Горбовский. И навидался его в самых разных обличьях: голода, холода, трупов военных лет, — с раннего детства. Но не только временно выжил — он сначала прочувствовал, а затем осознал всю трагичность и, простите мне корявый слог, невероятную чудесность самого явления жизни, не говоря уже о жизни человеческой.

Продолжение: http://zavtra.ru/blogs/v_poiskah_tepla.


Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments